содержит тяжёлые психологические сцены: 21+

(ПЕРВОЕ РОЖДЕСТВО)

Предисловие.

Двенадцатого декабря 2011 года. Мы получили четыре сообщения сегодня в 6 утра по Московскому времени.
1. "Экспедиция закрыта приказом № 234\34."
2. "Реальный, материальный рай найден не над Землёй, а под ней, в одном из двенадцати мантийных карманов, некогда хранивших вулканическую лаву."
3. "Ваше возвращение на Землю не планируется, космический корабль (известный штатскому населению под видом спутника) будет спущен вместе с вами в Тихий океан, ваши родные уже получили известия о вашей смерти из-за "аварии на тренировке".
4. "Центр Управления полётом обоих госсударств и их президенты благодарят вас за верную службу своей Родине (каждый - своей) и колоссальную пользу в нахождении и исследовании рая."

Приближаясь к Земле и вглядываясь туда, где может быть наша страна, мы заметили и ту длинную одинокую чёрную ленту, привязанную к Северному Ледовитому океану.

В плотных слоях, ближе к началу воздуха, мы увидим, что это холодная река с пустынными берегами, хотя потом рассмотрим на одном берегу несколько одиноких прямоугольничков, поселение, вроде бы даже и не людское...

И только опустившись на высоту полёта птиц, мы осознаем, что то - стоят на реке Умге 10 жилых кварталов и завод из десяти цехов, где доминанта одна, и это труба. Город далёк от нас, зябок и смурен. Имеет и асфальт и рельс до себя от облцентра, а после него нет ничего. На холодной реке редки корабли, тем более белые теплоходы - начинается северная территория Государства, и туристы предпочитают не доплыть сюда, ( дабы не уронить впечатления стабильности и фешенебельность разума)

Последние часы до вхождения в плотные слои атмосферы Земли. С чего бы начать последний рассказ. Наверное, чем меньше людей живёт в запертом или брошенном городке, тем меньше они друг-друга знают, а своё одиночество заглушают сами с собой. В Химике жили 22 тысячи одиночества, и именно 22 года было самому яркому из них. Приплясывал стройный, хотя и худой, большеглазый, курносый (кончик носа был чуть кривоват) молодой человек по имени Леонид, который сам себя именовал Леонардо!
- «Не иначе как Леонардо, пожалуйста! Потрудитесь меня называть в соответствии с моими заслугами, тобишь задатками, да и внешним изысканным хамством!»

Темнота и сокровенность жёлтых вечерних окон посреди чёрной пустыни снега. Сами люди забыли, что живут в пустыне, от этого и совершают зло. Но если осознавать, сердце утомится и сердцем придётся пожертвовать. О единственном, вбиравшем бездну вокруг острова, но не утомившемся сердцем.

Глава Первая.

Он был штучным "фриком", то есть единственным человеком Химика, выглядевшим (живущим) с разительными отличиями, Выглядел с большой буквы, безумно, шикарно, блестяще, свежо! Болтать позволял себе, словно летел, с самого начала шёл прочим путём и иной видел впереди, тем и был здоровее и надёжнее всех в Химике. Не принимая простые и неэксклюзивные пороки, он то один из всех не пил, не курил, воспитан (позже поставим вопрос, что же это было за воспитание?), читал с самого юного возраста Чехова, хотя все считали его отморозком и дегенератом, приписывая всё худшее. Вид у него был одновременно и потерянный, и острый.

(В серо-коричневое деревянное здание - на сеанс в психиатрическую больницу Химика его приводили дважды, в первый раз он пришёл десятилетним в белой рубашке и пиджаке, он снял в присутствии отца пиджак перед седым толстым врачём, врач увидел миленькие розочки нарисованые на полах рубашки не то кровью, не то губной помадой, и буквы "АГ". Врач, повеселев, спросил у мальчика - что значит, получил ответ - Зигмунд Фрейд.
- Где здесь Зигмунд Фрейд?
- Ну не ЗФ писать, конечно же? Это было бы банально! АГ - это Адольф Гитлер. На втором сеансе у психиатра Лёня был один, ему было тринадцать, и на этот раз врач его принял одного, подкидывая дрова в печь, что была в его кабинете. Принял сухо, но интересуясь, не увлекается ли юный творческий человек и мастер провинциального эпатажа мальчиками, всё приближая его тело и мысли к самому себе, желая совокупиться хотя бы с его плотью, не найдя врага в мозгу)

Оно и правильно, если ты ходишь в куртке обвешаной десятками шоколадок, а к перчаткам твоим, следовательно, прикреплены засушенные лепестки шиповника, то будь уж так любезен жить в Большом Городе, где ты не один такой, где людям есть смысл расти, от того они умнее и шире, ( и широта их плюсуется в общую широту народа, а не одинока в каждом) где хотя бы к концу ты направишь себя в русло, свяжишься с людьми. А он, родившись в Химике, никогда отсюда не уезжал даже в столицу области, что в пяти часах езды-, обидные отсрочки. Но горевал?- в трудное детство, когда родители - инженеры целлюлозного завода работали по две смены на каждого, конечно же он умел развлекаться сам.

Канун Рождества. По телевизору богослужение. В копчёной кухонке копится пища, поступая на маленький стол для четверых: мать с сыном и толстая соседка.. Отец спит перед ночной сменой (у кристализации полимеров выходных нет), и когда те будут заканчивать, - для него это будет завтраком. Мать – соседке: - «Дай я хоть сейчас серебряные ложки положу к столу, потому - что на Новый год забыла что они у нас есть-то! Лёнь, достань ка со шкафу коробку с ложками!» - и дальше рассказывает. Речь о взрослом сыне соседки и будущем призыве:
– «Анализ-то сдал?»
– «Да полно, недорисовали наверное коофицент, ждут чтоб заплатила. Хоть в психушку кладись, хоть в пидорасов играй. »
– «Бог с тобой. Христово Рождество на дворе!»
– «Ой, Господи прости, что я говорю, старуха!»
Открывается дверь из спальни, через большую комнату где спит отец громко марширует на кухню девятилетний Леонид – в мамином платье, и по всей площади которого скотчем и изолентой наспех приклеены серебряные ложки, вилки и ножи – весь набор! Говорит:
– «Я Волхв Бальзам, принёс дары младенцу Христу – серебро добавлять в чай!» Соседка:
– «Боженьки мои, сладенькй, Боженьки! Вот как надо на военкомат-то шагать!»
Все засмеялись, и Леонид старался солировать своим смехом, перекрикивая, и не заметив, как уже стоял с ними проснувшийся отец и тоже смеялся, однако когда, спустя месяц, мать застала Леонида второй раз в платье и уже с накрашенными губами, недолго думая она его выпорола.

Несмотря на прекрасную черту маленького города с гордым названием (всегда и всех на всякий пожарный бить: кого можно, и именно впрок, и взрослых и детей, - этого били все у кого есть конечности: папа с мамой защищали, но дома сами снимали штаны с овоёванного асоциального элемента, доводя до финала и прелой кожи) в перерывах меж домом, учёбой и битьём, Лёня каждый день мастерил костюмы и каждый раз новые, которые не ценила и Катя Довженко – молчаливая однокласница, умная творческая девочка с зелёными глазками и длиннющими волосами – казалось уж ты то, Катя? - «Ты должна, именно ты и ты одна быть может поймёшь мою глубину.» - мысленно обращаясь к ней, расправлял он с соколиным взором комарьи крылья , а уже который учебный год взамных чувств в ней не горело, так же как и в 3 классе, когда наконец Леонид ей написал, а единственный и первый раз это неформатное бесноватое творчество было добрым образом отмечено и направлено в нужное русло в предновогоднюю неделю восьмого класса по инициативе совершенно другой богини.

Учительница музыки Рима Николаевна, 50-летняя дама, одинокая женщина, в запертом нутре своём воздушная до болезненности. Немного (?) сумасшедшая, рассказывавшая о Моцарте и Скрябине столь тонко, сколь лишь на её уроках иногда снисходило внимание подростков в классе. Но до бесконечности любившая Боба Дилана и Элвиса. Её появление судьбоносно, и поэтому требует представления об облике - не особо тонкие и уж чего таить - нисколько не породистые черты её чуть подмороженного лица, сухость одежды. Но никто не ступал так по Химику, как она, по засыпаной гравием улице Канифольщиков, ходившая словно по Арбату или по Невскому. Никогда не жила в столицах, как никогда небыло у ней высокого примера близко. Она отщипенка, остров живущий на острове, этим и сходна с Леонардо – подвешиваем обещаный вопрос воспитания.

Я вынужден прервать писанину. Интересная штука. У нас - естественна и беспрекословна. Даже когда тебе открыто объявили, что твой корабль будет зае.ошен в Тихий океан, а вся твоя служба кончена, ты должен напоследок поворачивать некоторые рычаги и прощупывать шланги, кишечник нашего малютки "Фобоса", чем я сейчас и занимаюсь с двумя моими коллегами - это Джон Джон (лётчик Джон Спенсор Дэвид Джон, "jaja"), Шарль Кейстерян, блестяший молодой учёный, привёзший сюда в перчатке скафандра 3 грамма лучшего гашиша, и Я. Мы прощупываем кишки нашего дракона, проглотившего нас, и несущегося в смертельный бой с богатырём. А по сути это наказание за поиск рая, или наоборот - оплата, которую надо было отдать тому Богу, который его создал, чтобы все люди вошли туда. Но теперь становится ясно, что рай, раз его настоящее место - это мантия земли, подземелье - вместит отнюдь не всех, отнюдь. Почему я так спокоен, и спокойны мои друзья? Мы всё поняли давным-давно, что никакого рая здесь, в космосе, над землёй нет, поняли когда пропилили радионожём десять процентов той территории, которую должны были исследовать, на которую очумело глядели дибильные учёные из правительственной научной деревни: мы, как бы не досадно было их спонсорам, увидели иное, иное, иное, иное. Мы увидели на экране № 14, (где отображется волна звука внутри исследуемого космического кубокилометра)волну - лязг, неравномерный, кто-то кричит, кричит намного выше децибелами, нежели способны в жизни, и каждый раз, смещая луч на несколько микрон в сторону, мы попадали на иной визг, иным способом колеблящийся. Это кричат люди, и их там много, это и засекли спутники, давшие право учёным предполагать, что над планетой Земля найден рай. Когда мы подлетели к этому месту, мы увидели этот рай. В мою голову вошла какая-то металлическая круглая катышка, и из неё полезли пауки в мозгу, и в голове моей возник фильм, я увидел свою брошенную дочь, живущую в Химике, как её мать, моя бывшая любовница - орёт, её кухонным ножом режет её гражданский муж, вернувшийся из тюрьмы, отрезает ей левый сосок, потом отрезает грудь, и она в крови, как и вся квартира, и остаётся жива после этого, и он неделю её насилует за это, смотря в перерывах канал ТНТ, и когда та возвращается из лагеря - насилует мою дочку Иру, отрезает её нос и выжигает сигаретой левый глаз, как он заставляет после каждого полового акта с ней - петь его любимую песню Ди.ы Бил.на - "На берегу неба", он страстный фанат Бил.на, я видел и ничего не мог поделать, находясь в космосе, я видел и знал, что это реально происходит сейчас с ними, с дочкой, видел как он срезает с её лица кусочек кожи после каждого полового акта с пристёгнутой к санузлу в ванной, как он (вы понимаете, почему я это видел, не мог перестать видеть в голове?)вставляет в её рот свой орган, выбив ещё два дня назад зубы, а только что отрезав под корень язык, как она обливает его член своей кровью, а он напевая теперь что-то из Puss.icat D.ls, кончает, держа её голову за волосы так, чтоб она не захлебнулась пока сосёт, и я видел как они не могут умереть, и как дьявол не даёт им это сделать, обоим без обоих грудей, уже почти без крови, но - живым, без языков, глаз, ушей и носов... Потом я увидел, что это изверг в серой джинсовой куртке, с татуировками в виде колец и букв на дибильных тонких пальцах, совершенно трезвый хахаль моей брошенной женщины и отчим моей дочки - это Я сам. Jaja пытался шлемом от скафандра разбить иллюминатор, чтобы сбежать с космического корабля, Шарль остался без четырёх задних зубов, когда безумно сжал от страха и боли челюсти. Но всё вдруг кончилось, когда мы. наш корабль - вышли из зоны, в которой были. Ничего этого небыло. Всё наоборот. Всё. Это был ад, там, в этом исследуемом пространстве, над землёй не рай, а ад, а рай - под землёй, и это уже увидят, исследуют, поймут и освоят другие, другие. Всё в порядке, корабль готов к уничтожению, я могу спокойно сесть и продолжить своё повествование.

Как вы уже смекнули, никто не мог воспитать Лео столь непосредственной личностью, кто?... воспитывает некоторых молодых людей учёными и писателями, если у них, порой, фактически и отсутствуют родители, и вокруг полузвери - в вопросе больше музыки надежы и стихов волшебства, нежили в ответе, да и нет ответа- загадка бывающая раз на миллион, и обе таких загадки повстречались в микроскопическом отмёрзшем городке.

Встретившая свой остров живущий на острове, она бы вышла замуж за него, соблазнила, похитила, сделала бы всё, если бы он не родился с таким опозданием. (Трагедия, лежащая в основе мирриада случаев учительской любви - любовь пожилой женщины к будущему мужчине, чудовищная ошибка небес, родившая их в разные времена.) Ей нужно хотя бы впитываться в него частями, растить своего кумира, печь пирог, который она никогда не съест, ну пусть она. Она испечёт его, иначе сердце не упокоится... Итак, любившая выходки Лёнечки и его талантливые образы, первая поставившая его на уровень выше, чем просто позёра: 25 декабря в 13:00 Новогодний бал в школе № 6 города Химика, сюда придут ученики школ № 1 и 9, там просто нет своего актового зала, и все праздники проводятся сообща, Леонид Мингалимов споёт (в гремучем на первый взгляд) папури из старинного романса на стихи Гёте и музыку Шуберта, далее части от Элвиса Пресли, Битлз, Ролинг Стоунз и Аллы Пугачёвой, и при этом каждый фрагмент моментально, фокусом меняя костюм! Походка на сцене, осанка, жесты, особенно жесты относительно подбородка и груди. Произношение. В ноябре началась подготовка к данному выступлению, знакомство двух понимающих друг - друга сердец, она ожила и ожил Леонид - погружавшийся в то время уже во мрак. В городе была горстка образованных и интелигентных людей, но уж конечно не такие открытые всему миру и всему искусству одновременно, всмысле если люди слушали рок живя в городе Химик, то одевались строго в рамках рок-атрибутики, а если уж вкушали классику, таковых было ещё меньше, то наряжались они неизменно в классические цвета и бесспорные виды одежд, хотя зачем я говорю очевидные вещи, такие же яснозримые, как разнообразие задатков, а не один лишь талант в шмотках у Лёнечки.

Который ей рассказал помимо своего мировидения кое что из тетрадки толщиной 48 листов - расписана была не много ни мало: целая система очистки заводского цеха от дыма путём двух вентиляционных шахт вместо семнадцати плохо действующих ныне. Кто бывал на химических производствах в нашей милой отечестве, тот понимает в каком технологичном хамстве пребывают рабочие головы и руки – тот пар, ветры гноящие по милиграмму плоти в день, окисления на стенах и стёклах, отравленая вода и твой сообственный пот, не дай бог стекающий тебе в несомкнутые напрочь губы – один закон физики, одно правило из учебника, и проблема решалась, по крайней мере теоретически. Впечетляясь всем, чем можно впечатлиться, он не даром дважды побывал на отцовском рабочем месте - сразу создал целый проект, проработал, помимо самого принципа, всю технологию, где неоспоримо ему важно было крепление болтов на пятом метре трубы и материалы для шурупов, о чём Рима Николаевна рассказала, инъекцировала эту созревшую сенсацию грубоватому отцу Леонида, и он поверил в сына именно благодаря учительнице, как и мать, гноящаяся в том же цеху. Отец обещал представить эти вычисления старшему инженеру, а то и лично постучаться в кабинет начальника цеха (но ничего не произошло, ведь такая штуковина серьёзна, она пригодиться ему в момент устройства на работу, т.к . естественно он придёт на завод, потому что больше некуда, и естественно его не пустят на порог, а так... будет с чем подступиться к самому главному, тем более что у Лео было уже 2, далее 3 тетаради с проектами.) А пока гений не был вынесен за пределы искусства эпатажа, Рима Николаевна по чайной, а вскоре уже и по кофейной чашке с самодельными круасанами, вкладывала в Лёнечку ощущения немецкого и английского языков и манер, чувственность в голос и значения в жесты, как бы к новогоднему номеру, но естественно впрок. Да, - она сумела сделать так, чтоб его не били, или били как можно меньше в школе и во дворе, задействовала, что могла, но и сам молодой мужавший человек не смог позволить бить себя, как целую жизнь и целое одинокое своё детство: освоил первые приёмы самобороны, и каждый уже не мог пнуть его из под тишка, слабой ли болью, - это давало право хотя бы смотреть на Катю не таким обречённым взглядом, и не таким прокажённым он себя чувствовал, когда этой Кате Довженко, круглолицей, одетой в сереневый сарафан и чёрные балетки выпал случай делить кабинет с репетировавшим Леонардо. О, она не только переписывала троешную работу (премьерная её тройка, кажется ), но поднимала свои океанические глаза несколько раз, может даже более девяти раз, и - она улыбалась!

25 декабря наступило, семикласник Леонардо раньше всех пришёл в школу с тремя большими пакетами - в них восемь костюмов, каждый из них оборудован системой быстрой смены на последующий - над этой системой юноша работал две недели, а идею вынашивал по кусочкам несколько месяцев - ещё до всякого номера. Отнеся скрепленные бретельками костюмы, он на два часа заперся в кабинете музыки, ему доверялся теперь и ключ. Перед зеркалом он под диск репитировал предпоследний раз (на фоне окон с прекрасным жирным местным снегопадом, как на фоне плазменных экранов), потом спустился в столовую, где сел обедать.
Подошли два однокласника - Максим и Петя. Диалог был такой:
- Сегодня после праздника всё и случится.
- Что? Что?
- Девственности лишишься, мы разыграем при тебе, кто именно станет твоим первым мужчиной.
- Вы чего ребята, в тюрьму захотели?
- Посмотришь... Посмотришь..... Отпоёшь сегодня на концерте и посмотришь. Танцуй в последний раз, Пидор.

Один из них похлопал по щеке Леонардо. Леонардо доел обед, как ни в чём не бывало, ушёл в кабинет на генеральный прогон номера. Подошла Рима Николаевна, весёлая, но хлопотная - и веселье и хлопоты с неё заметно слезли, когда она увидела прогон: что-то было не так, она почувствовала. Это нельзя было не почувствовать, когда-то его поведение должно было вызвать реакцию, и даже кулаки давно уже должны были перестать вполне выражать ненависть целого города к Мингалимову, что-то нависало радикальнее и окончательней. Но Рима Николаевна не стала развивать. Да она её даже ни разу не коснулась! Как же всё случилась, и главное что случилось?

Рима Николаевна ушла в учительскую, у них, у учителей было свое небольшое собраньице по случаю праздника, где опустошали по бокалу, а может и не по одному шампанского в своём кругу, Леонардо в одиночестве и перед зеркалом прогонял номер, а далее все участники перед вместе заходят в кабинет, являющийся гримёрной. В шаге - сцена. В зале директора всех трёх школ с общей речью, Леонардо на три минуты опаздывает.

Он вскипятил и прилично отстоял в себе заполненившее весь сосуд нутра выступление.
Открыл кабинет изнутри, вышел с костюмами на вешалках, закрыл свободной рукой кабинет, и тут же потерял свет в глазах, обретя его уже в туалете, находившемся в метрах от кабинета музыки - последнего в рекреации четвёртого этажа, тогда как все собравшиеся - на первом.

В туалете не меньше 20 подростков, многих Леонид не видел ранее: здесь его "поклонники" из трёх школ, и каждый мечтает познакомиться как можно ближе: они не начинали бить его, с минуту смотрели и скалились в сумерках и вони, далее произошло следующее: трое, втащивщих его сюда за горло, напали сзади и быстро протолкунли к крайнему толчку, один ударил в живот, второй толкнул в затылок и Леонид упал в унитаз головой. Унитаз был полон - все собравшиеся заранее, неделю обсуждали пир и главное блюдо - они с вечера копили говно и наклали в унитаз, все. Им хотелось быть так же творчески-дерзкими и виртуозными с своём поединке оригинальностью с самим Леонардо. Обмазав в говне волосы юноши, они стали окунать туда его костюмы, затем около пяти минут били ногами. Они боялись испачкать свою праздничную обувь в говне с волос и лица Леонардо, поэтому старались бить по телу, однако по носу и по зубам несколько раз всё-таки задели. Через минуту их небыло (ни о каком превращении Леонида в девочку они не думали, просто запугали не сдержавшись). Леонид сперва встал, медленно простоял, осознал что может стоять, и твёрдо, затем улыбнулся кровавыми губами, - один из них приметен ему, несколько раз именно этот человек ходил рядом с глубокой и умной. Катей. Сейчас ещё темнее. Леонардо. Остановливал зимней водопроводной водой кровь, но бросил. Сказал в зеркало три фразы - на немецком, английском и русском, сделал несколько движений, собрал костюмы и, хромая, спустился на первый этаж. Оправил шнурки на костюмах. Зашёл за кулисы и все отшатнулись - так образовалось место, чтобы нащупать костюмы ещё раз, проверить шнурки. Шёл номер, следовавший по программе после его номера. Минула ещё минута. За секунду до объявления следующего номера, закулисы подбежала искавшая своего артиста Рима Николаевна. Она дёрнула Леонида за рукав, шло уже объявление следующего номера, он не расслышал её слова, отдёрнул и был на сцене, спустя мгновение и успев вытереть кровь. Стоял с задраной головой. Музыка пошла чужая. Тогда он сказал в микрофон при всём зале, оглядывая собравшихся - больше 300 человек: "Пожалуйста третий трек". Прервалась музыка и с большим трудом и общим "poker-face" сменилась. Леонардо начал выступление с Гёте и Шуберта, и люди успели восхититься. Первые ноты уже были прекрасны и настолько остры сейчас, тогда, в том зале, что цель была достигнута. Дальше произошло логичное. Зал заполнился запахом говна, его обнаружили на волосах артиста и на одежде, вырвалась капля крови носом. Исполняя кусок Пресли, он улыбнулся во всю ширь, небыло двух зубов. Номер прекратили б раньше, но что-то заело, артисты из соседней школы задвинули занавес ещё под музыку.

Все артисты умывали его, все стирали с него кровь, Рима Николаевна не подступилась сквозь их заботу, стояла как некое мироточащее высшее создание в углу. Артситы вокруг, тоже было неким признанием. До приезда скорой на Леонида Николаевича Мингалимова смотрело с восхищением не менее 40 человек, все новогодние артисты покинувшие отменённый концерт и набившиеся в кабинет-гримёрную, и Рима Николаевна стояла в стороне, и всё ещё не могла заплакать, она мироточила, но не плакала, миро выступало из её век вместо слёз, она стояла заворожённая и счастливая. А вытиравшей кровь с его лица, не испугавшаяся близости кала на волосах, оказавшейся в эпицентре, была Катя Довженко, так никогда и не узнавшая, что была так важна и нужна этому человеку, её однокласснику, простое совпадение – Леонид чувствовал себя счастливым, самым счастливым человеком в мире, в него проникало Рождество.


Глава вторая.


Свои 30 секунд славы Леонардо пел с тремя переломами (серьёзный лишь один), жестикулируя сломаной кистью и дыша со сломаными рёбрами, чего не заметил в первые десять минут после избиения, но после сказалось очень. Он впервые приехал в областной центре, чтобы пролежать там месяц, и лёжа в больнце узнал от следователя: Напавших не посадят, Леонардо увидит их на улицах, увидит и того самого, беззаботно идущего подруку с Катей Довженко и останавливаться на этом подробно нет желания, несмотря на то, что этого требует жанр, которым обозначилось произведение, несмотря на то, что тут немало интрересных вещей можно выкопать или слепить наново на радость издателю – пусть уж сообщается мёртво и фактично, до всякого срока. Школы, из которых были напавшие согласились скинуться ему на имплантатнты, но забегая вперёд, скажу что их вживление произойдёт, когда молодой человек закончит школу, до того он будет ходить без «некоторых» зубов.


Чтожь, здесь позволю меня самого удручающую хохму, которую я, размышляя о своей сказке, выдумал красочной, но пересказать смогу лишь наспех: Кучка собравшихся в Имперских времён Зимнем дворце, в кучке есть разные категории и группочки. 1) Главным образом попросту идиоты, глазеющие на царя, идиоты глазеющие на жизнь при царе, идиоты ищущие себя и обманывая себя находящие себя в сем укладе. 2) Помимо их есть дегенераты, они так же разные, они уже двух категорий, одни пришли сюда по дегенеративно необъяснимой болезненной линии, копаться в её свойствах мы брезгуем, да это и отравит. Пришли, т.к. дегенераты. Вторые дегенераты пришли сюда осветить свою дегенератию светом дворцовой кучки, эти не соображают, что они дегенераты, и животные, но всё-таки выше, им то свет зачем-то понадобился. 3) Далее в кучке есть чернь, чернь, чернь – она не имеет классификации, она как жидкость знамо какого запаха и цвета. Чернь от дегенератов отличается лишь тем, что осознаёт полностью свою форму существования, и потому уже личность. Чернь обязательно будет в кучке, потому что им это елей на душу, и осмеивать это не стоит. 4) Люди. Это классифицируется самым широким образом, детально и скучно, людей в этой кучке никогда не бывает много, но все они различны, каждый отличен от собрата. Я напишу здесь только их главное отличие и предмет зависти вышеописанных: они действительно пришли сюда имея цели, работу, пришли по натуральному делу, а не просто-так, они, чаще всего не праздны. Идём знакомиться дальше. 5)Господа? Господа – это господа. Без господ немыслима никакая кучка. Они объективно считают себя господами и требуют себе господское, и как только ты с ними соприкаснёшься, они вычтут своё с тебя, будто ты им должен, потому с господами лучше не общаться, даже людям. Господа это эволюционировавшие люди, поднявшиеся по служебной и прочей лестнице, а вот следующая позиция - верхушка – это судьба, чтобы туда попасть, надо уродиться с предначертанием на ладони! 6) Верхушка – это шикарная люстра этой кучки и жизни в ней не больше чем в лампочке. Мы никогда не узнаем систему и сущность того, что находится под горой хрусталя и золота, но у нас есть свет, свет этой горы, и славо тебе Господи! 7) Последнее и высшее существо – это император. Император это бог, но по сути он ниже верхушки, потому что он то в тайне неким секретным проводком соединён с людьми и относится к людям, хотя всяческое упоминание об этом карается осмеянием и увольнение на улицу. И последняя черта – здесь, в этой кучке, два гения. Два, их – два. 0)Первый гений – это гений взрощеный внутри себя, это личность несравнимой яркости, черпающая из себя же эту яркость и щедро льющая дрожайший напиток на собравшихся. Будоражит и эпатирует! Если ему хочется есть – он ест сам себя, откусывает по кусочку от себя. Совместим со злодейством. Дай бог, чтоб в вашей кучке такой гений оказался на стороне добра, тогда у вас будут два гения на стороне добра, потому что втрой гений всегда на стороне добра. Кучке пора на выход, бал окончен и все они общей живой рекой вытекли, очистили зал (уложились далее в гробы, естественно), и не заметили, (а если и заметили, то для бахвальства), что находились они в Зимнем дворце, что одну скульптуру на пути их гулянки выточил Микеланджело, а одно полотно писал Караваджо, что лестница была белой, как снег на площади, как простыня после брачной ночи с неверной. И есть сам Зимний дворец, где всё это произошло, и который можно описывать и как место сбора этих людей, и как нечто не имеющее никакого отношения к людям. Которых этот дворец превосходит и переживёт - любого. 0) Второй гений – этот тот, кто заметит Зимний дворец и обратит на него внимание своей кучки, пока они все ещё во дворце, и они обратят внимание на всё то, что вокруг, пока их (а это, естественно, вот-вот) не погнали на выход.

Зимний дворец Химика с его вдоль расколотой бетонной набережной и оледеневшими кустарниками, которые на закате становятся янтарными шедеврами, с двумя фонарями этого берега и мёртвой деревней противоположного безпесчаного, с островом посередине реки. Короткий ясно-морозный световой день с намертво замёрзшей половиной Умги, так что можно пройти до острова, но не далее - другая сторона похожего на гигантского поросёнка острова быстра течением, и река там не замерзает. Меж набережной и островом зимой каток, на котором светло от фантастически-яркого прожектора с крыши девятиэтажки, верхние этажи которой заглядывают далеко на тот берег и видят десять чёрных столетних изб, в бинокль (ширина реки 300 метров) можно разглядеть редко выбирающихся волков, живущих в низкорослом лесу за избами, лесу этому нет конца, пожалуй до самого Ледовитого океана.

Квартира Леонардо, и его комната, где хранились серебряные ложки на шкафу и писались три тетради, как раз была на последнем этаже этой хрущёвки на набережной, тогда как из окон закоптелой кухни видны были двор и противоположные пятиэтажки и в щели меж ними труба завода с неизменой огненной руковичкой. По ночам она иногда становилась зелёной.

Своего Зимнего дворца Леонардо не замечал подле себя, был тем самым гением личности, тогда как о таком просторе мечтал бы любой гений противоположного типа. Теперь, когда он неделю пролежал в специальной одиночной палате после операции, и переехал в обыкновенный стационар, он впервые проснулся лёжа лицом к окну, на втором этаже, и сразу так, что в окне был дневной свет, узенькая милая улица, виден лишь близкий бежевый сталинский дом, с совершенно отличными рамами в них, рамы были глубоко посажены, стены, значит, были толстыми.

Вечером, кроме приятного и цивильного света от фонарей, там появился свет от окна и прозрачные шторы, став туманом, показали лежачему больному два холста на стене, комнаты и очертание мебели и даже цвета.
Тёмно коричневый письменный стол у них был немного выше, чем дома в Химике, скорее то был секретер.
А шкаф слева от стола был до потолка, это выяснилось, когда хозяин комнаты, (очевидно кабинета), открыл створку и повесил внутрь шкафа пиджак.
Человеку, знающему о мире вокруг из книг и телеэкрана, изучающему мир, но не имеющему средств на путешествие, когда это долгожданное путешествие происходит, удивительным кажутся неважные второстепенные детали, но те которые он не мог представить, не увидив. Например высокие потолки в старых домах.
Но эта деталь отошла теперь на задний план и расплылась в тумане оконных штор, потому что на первый план человеческого внимания вышел открывший створку шкафа хозяин кабинета – полный пожилой человек, сутулый и с большими старыми очками, на нём был полосатый халат, а настольный светильник, когда он сидел за столом, делал блестящей лысину на его огромной голове, даже чуть не пропорциональной его пухлому телу, и это тоже казалось деталью города, как и высокие потолки в доме, будто он – достопримечательность. Даже по тени была заметна особенность его жестов, случайных и рабочих, таких как почёсывание лысины и потирание шеи, наверное очень чистой и приятной на ощупь от того ухода, который за ней вёлся в привычном для этих мест комфорте. Кажется, по жестам кажется, что это был отдельный тип людей, коих он не знал и не видел в Химике, возможно этот старик принял бы его, Леонардо, с первого взгляда как творца, но возможно что на его фоне и в его обществе Леонардо будет уже обычным Леонидом.
Чуть позже в окне появилась девушка, молодая девушка с пышными волосами до плеч, села рядом с хозяином кабинета и долго сидела неподвижно, возможно он что-то читал ей, как читают на ночь, но уснул от этого чтения сам Леонардо.
В голове его теперь было солнце - «представление», силует и мысленное горение о новом городе, город вспыхнул мысленной драгоценностью, и когда спустя семь дней Леонид ещё в синяках и без двух передних зубов попрощался с врачами, всё увиденное служило этому солнцу представления. Присовокуплялось в виде деталей и цветов к сильнейшей мысле. Это был гипсовый памятник Павлову в фойе больницы, очень тёмном и холодном, дубовые тяжёлые двери, пожилым людям их вставал открывать сторож. Улочка, на которую выходил главный вход в областную больницу, она была пешеходной и короткой, а больница была гигантской, гигантской, очень длинной, растянувшейся вдоль другой, поперечной улицы – Советскому проспекту с его машинным потоком и световыми вывесками, слепящими и тогда, зимним днём. Он вышел один и ждал мать, мать приедет только через два часа, и сразу поедет с ним обратно, электричка сразу возвращается в Химик и прибывает только ночью. полчаса – еда, мать приезжала до этого и оставила деньги, и - прогулка - на центральную площадь, увидеть сердце города – его Никольский собор, в который он зашёл, и пробыл до конца первого часа, далее он просто гулял по улицам, вышел на набережную – река здесь текла маленькая, втрое меньше подоконной. Когда было солнце представления, Леонардо хотел просто воплотить это солнце в любом, пусть стороннем произведении искусства, а теперь он пропитался городом, и уже не знал, думал как и в каком виде искусства выявить этот образ, этот город, но хотелось уже более аутентичного исполнения, - он переходил в иные, классифицируя по моей хохме,художники именно отсюда и именно с того момента. И именно такого художника в нём хотела видеть Рима Николаевна, хотя казалось что она восхищалась именно противоположным форматом гения, - нет, она возможно этим разочаровала вас, но она стремилась именно к такому гению, которым Лео лишь становился. Мать приехала и сообщила – Рима Николаевна умерла. Это случилось вчера днём, она болела, о чём естественно никто не знал, кроме директора школы, оказалось её бывшего мужа, о чём тоже знали немногие. И похороны завтра. Электричка ехала февральской ночью через снежно-чёрную степь, останавливаясь на безлюдных станциях, где небыло даже платформ, но они ещё числились на бумаге. Вагон безупречно отапливался – было даже больно сидеть у окна, а десяток ехавших в одном вагоне с гением сидел без одежды. На одной из станций поезд остановился и открылись двери, потом раздался шорох, сидевший бородатый дед приподнялся – не ползёт ли старуха, скользко залезть, хотя станция давно вымерла – в ту же секунду в тамбур вошёл волк, без угроз виляя хвостом – раздвижные двери оказались сомкнутыми, но сидящие обомлели – «...держите двери, скорее – двери, волк, волк....» Бородатый дед держал двери, связал ручки курткой, кто-то сообщил машинисту, тот что-то ответил и ждал. Эта была волчица. Леонардо встал и подошёл к дверям, волчица смотрела глазами собаки и почти виляла по собачьи хвостом. У неё были торчащие клыки и разные по цвету глаза, она смотрела ими в глаза Леонардо, медленно и отчуждённо опуская голову к полу, потом выскочила. Машинист это заметил сам, закрыл двери, электричка тронулась.

Глава третья.

С места остановки электрички волчица ринулась со всех мускул, вокруг себя поднимая сферу снежной бури, боковым зрением цепляя удалявшуюся наискосок от неё большую фару на лбу локомотива, поезд и она равно удаляясь от точки образовывали галочку на безмерном снежном поле, оба хвоста которой становились всё длиннее, всё зримей нам с неба. За спиной у волчицы 6, 7, 8, 10 километров, и только через полчаса она на мгновения остановится у своей стаи. Она бежала всё это время невероятной стремительной рысью, совершенно осмысленной. И видимо она подала тот знак, которого ждали, принесла ответ - 16 волков побежали за ней, она так и неслась первой, уже был чёрный окаменелый пустой мёртвый лес, за котором текла Умга, и они будут на её берегу скоро. На берегу уже произошла вспышка яркого галогенного света, свет этот издали был сравним с застывшей жидкостью, облепившей нечто конусообразное, новая металлическая гора, и вышедшее из неё - металл, металлическая конструкция, и тут-же видимо жидкий металл, извергающееся, что-то быстрое, тяжёлое, сейчас неторопливое, но лишь секунды ещё ждущее.

(Второе Рождество - скоро.)

- "Клещ что ли, муха, бабочка. Я уверен, что причина всего происходящего из вне, возможно в пищу подсыпали - я уверен! Я с тобой ещё поквитаюсь!.." - болталась мысль в голове, и он вздрагивал. Иной раз на долю мгновения терял сознание, несмотря на то, что за рулём. Машина не останавливалась, нога не успевала ослабить педаль. Ему везло вовремя прийти в себя, он думал дальше:
- "Что это могло быть. Никто не ездил из официальных делегаций,ни единая страна до нас, просто официальных лиц - небыло. Просто русские были? Как не послали до нас туда доктора? Я кажется там ссал на природе, на прогулке, выходил из машины. Тогда...."

В его голове возникли огромный внедорожник открытого типа под ним, нагие негры в килограммовых бусах и серьгах, колёса настолько круты, что он высовываясь из салона гладит идущих по бокам негров по их голым головам, а они лошадино босо улыбаются. В первый раз журналисты снимают и не смогут вырезать из-за статусности встречи такое количество людей с причиндалами. Потом скорость внедорожника и они с королём. Только он один среди них имеет такое платье - настоящее платье африканского короля - (на самом деле оно сшито Лондонским кутюрье, но народ этого не знает, как не знает шаман, что король часто летает в Европу, хотя традиционно не имеет прав покидать долину, с позволения этого его русского гостя ставшую государством. Главный шаман скорее всего знает о новом официальном статусе долины, но уж точно не догадывался он всё это время, что король ездить в Европу ещё и сливать опалы.) ...у леса, закат и цапли, как почерк в дневнике, и на мгновения садятся на крышу внедорожника как пажи - вдали на одиночном кусте не маленькая змея застыла как пластилиновая. "Точно. Нет - точно. Я выходил, король отворачивался, и я писал, расстёгиваю ширинку" - звук. Это так и было. Наверное заразился через тех рыбок, о котором ему говорил Скунсов, день отлёта из Москвы и его не переназначения в администрации, они ползут вверх по струе мочи и впиваются в половой член...: удар током и теперь реальность Москвы - машина резко тормозит, и лязг шин - он очнулся и справа от себя увидел прижавшийся бок-о-бок БМВ, из которого через минуту вышел водитель и стал стучать в окно.

Лучше не открывать. Не открывать ему ни за что. Тонированные стёкла - если бы стекло вылетело всмятку, или ещё что - заметили бы лицо, кто сидит в Тойоте... (Прикрыл себя воротом.) "А может это магия их местного шамана? Догадался про вороство?" Водила стучал о капот и матерился, призрачный и размытый - водопад по лобовому стеклу. У того водилы скорее всего и царапин нет, только капот помялся. "Может шаман был против признания суверенитета и приглашения европейца? А про опалы ничего не знает? Или это только пока, а узнает - вообще загнусь?..Господи, я работал в разведке, я спецподгатовку прох...бл.ть я ничего не могу поделать сейчас, я никак не могу применить именно после поездки никакого опыта, даже актёрски это сделать, бл.ят..." (матом он, казалось тем кто ни разу не слышал его мата, ругался стращно, как шипение гремучей змеи, но на самом деле он ругался, в самых детских и потому очень редких случаях случаях, и "Ё% твою мать" из его губ было детсадовским)

Достаёт пневматику дегенерат чокнутой БМВ, - ехать прочь, он ворвётся мокрый в этом страшном полу ледяном ливне и.... И прочь же!!! Брызги резко зажжёных фар, прочь. Через несколько минут догоняет БМВ и тогда всё-таки нащупывается, включается с сенсорным экраном мобильный телефон, и звонок раздаётся сам - охранник набирал ежесекундно и попал, дозвонился до хозяина:
- Вы где?
- Я на Славиной Тойоте на Ленинском проспекте у Гагарина, отъехал в сторону Университетского на полкилометра, была авария, за мной погоня, я врезался в БМВ, они меня не видели, разберитесь срочно - догоняют. Они не знают кто я. Вы успеете?
- Мы же договорились с вами, что вы не будете уезжать без охраны и не предупредив. Мы успеем только к улице Крупской, вот в этом районе, не раньше.
- Это считая мигалки?
- Мы не будем включать, может? Извините.. Ну только так, а иначе рискуем. И если брать вертолёт - тогда ещё больше вероятности что заметят.
- Может связаться с Университетом? Там выйдет охрана и меня... И укроет меня, всё. Не звонить никуда. Всё, ничего...Едьте, я буду ехать прямо по Ленинскому, пока не позвоните, что у него всё. У БМВ помятого. (голос перестал быть трусливым хотя бы перед охраной надо разыграть всё ещё полностью дееспособного хозяина - и к следующей фразе голос приобретёт все знаменитые, выученные каждым Российским ухом черты, но всё же похож будет на голос пародиста, пародирующего его голос, влившийся в кровь всем в этой стране)Что он задержан, ясно вам? Когда будет задержан! Потом догоните меня.
- Вы точно здоровы?
- О своём здоровье подумай. Я не здоров, если чё. Я потом пойму, я долго не протяну за рулём сейчас, вызывайте ко мне вирусолога. Ко мне домой.
- Ви...русолога?
- Да, вирусолога.
- Мы едем.
Телефон отключается, во время звонка пытался дозвониться Скунсов - ожидающего ходока из Иркутска придётся поселить здесь до завтра. Начинался градовый пот.

Они догнали БМВ только через 35 минут пробок, к Тропаревскому лесопарку, и занялись погонщиком, не подозревавшем за кем он умудрился гнаться в поисках справедливости. Тот за кем ты гнался, дружок, к твоей баснословной чести может и вспомнит тебя. Если вспомнит, потом даже будут фантазировать тобой; "а что было бы если б он меня узнал - вот так, без охраны, одного за рулём.". Если горячка не затмит этот кусок памяти. Если удасться вылечится от вируса или заклятия. Увидав в зеркало, как русого гламурного водителя БМВ остановили, вывели, упёрли в собственную машину, и как тот хлебнул от мороси (ливень кончился), он посмотрел на себя и пощупал лицо с кислой сорочкой, на теле не менее мокром, чем у русого, а тот пил страшно, по-волчьи хватая с воздуха морось от деревьев, сорванную на несчастного ураганным ветром. По тротуару прыгал оживший мусор из урн. Спасённый виновник аварии выключил телефон, чтобы охрана не позвонила тогда, когда он же им велел. Машина сопровождения за его тонированной Тойотой не поехала - надо было контролировать несчастного блондина, потому что его остановили, представившись...

Тойота Скунсова, на которой спасённый от погони, не имея прав под рукой, не спросив разрешения у хозяина, отправлялся в вольное анонимное путешествие уже повторно, сейчас спокойно тянется по пробкам на Киевском шоссе. Какой-то вертолёт всё-таки начал, потом оказалось, что их - два. Движение свободнее. Опять как током, опять едва не теряется управление и новая авария, почти... Он не смог дальше ехать, остановился у этого серого здания, что почти не освещено, только четыре окна желтят из-за чёрных деревьев и сквозь дождь, и не понятно даже, какая высота у него и где бок - а где перёд, и до куда уехал? Там меж чёрных деревьев вспомнив знак,- в городе Московский свернул и остановился чтоб выйти. Прохожий, авось, не увидит - кто выходит из машины. Не хотелось этого делать - выходить, но приказ в крови приказывал, устрашал, это была диктатура. Забавно. Диктатура в диктаторе. Секунды тишины внутри чёрной машины чёрного пространства чёрных деревьев чёрного Подмосковья. Маникюрные ножницы рядом с тройной пластмассовой иконкой? Славы или его водителя? Он вышел из машины и стоя снаружи, засунув голову в салон, копался в нём там, где нельзя было шерудить сидя и запертым. О Господи - ток пронзил его и не отпускал, когда появились и пока ещё не прошли две женщины. Они мимо, громко обсуждая, из речи же высветилось только словосочетание "Пенсионная карта". В прошлый раз он выбирался инкогнито и без кортежа как раз для того, чтобы выхватывать некоторые слова из уст людей, доносившихся совсем скупо - отрывки фраз из обычного обсуждения народа, разрозненные - но сложно было хватать слова, чтоб не заметили лица, но тогда его не заметили. Услышав "пенсионную карту", он потеплел на миг,но замёрз вновь ещё больше - не этого хотел, когда сбегал с заседания, что то приказывало, сбежал с заседания из... Кремля? Ноздри раздулись от того, что не вспомнил, откуда сбежал. То что тут оставляет для себя охрана Скунсова, то нашлось там, где искалось четыре раза в минуты стояни в пробке, но гадко и подло не находилось, теперь нашлось странно, но уже в руке - электрошокер. И ещё очки, и кепарь. Конечно не узнает никто. В коридоре было 4 человека, беззубая гардеробщица только увидела его и взъелась - не принимаю, всё. Через 20 минут закрываемся. В плане пота его лицо было уже как душ.

Вокруг него всё ускорялось.
- "Что я хотел здесь? Еб.сь ты врот? Что я здесь буду делать сейчас. Куда бы влезть... Где бы... Как скорее сделать то, зачем я тут и вон. И скорее. Открыта дверь в два кабинета: вечерняя смена у Стоматолога и... кто второй?" - но надпись мала, да и через тёмные очки. Он сперва заглянул к стоматологу, к стоматологу, к сверлящему в тот момент зубы, к одевшему маску, но над ней тоже сверлящему - глазами. Последний пациент - старик. Стоматолог кончил и посмотрел - это женщина, из-за маски и колпочка на голове - чёрные волосы. Она смотрела на него, как на пустоту, и скорее дальше, ко второму кабинету - во втором кабинете семнадцатилетняя остроносая девушка сидит сбоку стола, врач - толстая женщина заполняет карту, или сеанс кончен, или начат? - видит его, встаёт и переваливаясь идёт закрывать дверь, значит сейчас начнётся - свет ничтожен. На прикрытой двери табличка - гинеколог, а за дверью равнодушное - "пойдёмте в ту комнату". И опять физиологический неведомый инсулиновый шок, как перед аварией, ток бьёт так, как представлялась ночь в детстве после поездки в метро, когда упал случайно на рельсы и видел этот страшный красный рельс, снизу которого... И бежал по стенке к часам, туда где не раздавит, и успел, но какой страх ступить на рельс и выпрыгнуть - и вот ночью представляешь ток, именно его силу, и потом у себя в коридоре коммуналки касаешься раскуроченной розетки, дёргает, и уже можешь в фантазиях умножать, чтоб понять каков на ощупь был бы смертельный удар, если простой вот таков. После поездки в признанную три дня назад Пван-Тоби, встрече с королём Укутуком Агамом, (король - единственный, кто из народа в одежде) - горячка, заразился и именно такой удар, как представлял от рельса. И вдруг он опомнился - удар усиливается сейчас от электрошокера, сжимается рука держащая, сжимается от инсулинового удара, и к инсулиновому плюс удар настоящим током, и тут неожиданно он получает удар без шокера, но сильней в сотни раз, и удар не прекращается, и падает в кабинет, не помня как открыл дверь. Толстуха-гинеколог пугается, идёт быстро пыхтя, дверь: "Что вы тут делаете?" - громковато. "Вам плохо?" - ещё громче, второе услышат точно, как минимум у стоматологички. Он встаёт, кепарь упал, пускай. Удар шокером в толстуху. Толстуха не кричит, она в конвульсиях и жир у ней, как холодец трясётся - перерыв. Толстуха стоит, но уже без сознания, просто ноги настолько толстые, что не упасть, они в чулках телесного цвета и там видны волосы - со второго удара она падает, но вскрикивает, падает на ударившего, но не такая тяжёлая как кажется, весьма легко и почти не слышно положил её на советский кафель, головой на половик, захлопнул коридорную дверь, она не запирается без ключа. Толстухины пальцы в перчатках. Средний палец, сквозь резину перчаток просвечивают те-же волоски, палец свеже-слизкий и толстый - как больно ходить к ней, особенно в первый раз - палец в толищну почти как половой член, и жир его раздирает. Запирается только вторая дверь - вошёл туда и заперся. Включил телефон, через несколько секунд позвонили они, как и прошлый раз, и теперь диалог обоих был похож на предыдущий
- "Я в поликлинике город Московский по Киевскому шоссе. Быстро, до милиции. Быстро, лучше под видом милиции..." Диалога небыло, а Славик Скунсов уже посмел звонить 3 раза.

Девушка с каштановыми кудрями до плеч. Она сидела на гинекологическом кресле, не успев ещё одеть даже трусы, но сняв ноги с металлических подпорок, лампа горела и освещала её живот, она скрестила ноги и сжала в них своё раздетое сокровище.
- Как зовут?
- Марина... Что вы бу...- и тут Марина заплакала, неожиданно для себя и для её визави, уже не скрывающий лица визави даже дал ей салфетку с тумбочки, где лежали некоторые инструменты, одной рукой он начал перебирать инструменты, зачем? (ни единого острого, потом он ещё к чему-то шарил в ящичках тумбы) но когда прикоснулся к Марине салфеткой, чуть ли не под слёзы ей сунув, она неимоверно, чудовищно безгранично громко вскрикнула!
- Марина, я ничего не эта... Я бежал. Марина, просто я бежал, не бойся ты меня.
- Вы бандит? - она открыла глаза и посмотрела уже спокойнее, но уже после того, как сказала, и потом, через четыре секунды, или пять - "Я одеваюсь. Отвер..."
Он отвернулся, и...

Вирусным током - тут же повернулся, удар короткий но сильнейший с момента приезда из Африки, - его руки уже держали её руки, одевавшие штаны, она держала штаны, и закрыть треугольничек лона ей было нечем, и она только промолвила: "Я не буду терпеть", и штаны с ремешком в них она от страха опустила, он снял их мигом, она смотрела оцепенев, только сей миг узнав и должно быть осознав кто это, а он не видел и сам, как снял с неё трусы и провёл резко пальцем по четырнадцатилетним волоскам.

"Ты ведь меня узнала да...." Она медленно покачала головой, как в фильме, где девушка в шоке перед маньяком, снявшим маску, и он снял очки: "Ты должна молча, да? Тебе никто не поверит" Она опять кивнула так и не сузив веки ни на ширину нити. И он взял её ноги и бесцеремонно, они были мертвы, мёртвые ноги были у него на плечах, он растёгивался, потом долго пытался сперва руками, и только что-то улучшилось у него, он сделал, она была как будто мёртвая, он толкал сильно, очень сильно, ноги на плечах тряслись, она не всхлипывала, но была живой - там пульсировало, единственный признак жизни. "Ни-кто - не - поверит...Ник-то не... А так я те-бя най-ду. Я тебе запла-чу." Он закончил, отошёл и оглядел её взглядом, и вдруг маникюрные ножницы взятые в машине - и в мозгах не было никакого удара африканским током, и голова теперь казалось его, а не забранной в тот момент, и от этого потом станет страшно. И это главнее чем то, что он сделал, но надо сказать, что он сделал с ней - он обнаружил, что положил маникюрные ножницы в карман джинс, и он страшным но осознанным ударом вбил ножницы в её грудь, под её левую грудь, в сердце, и они въехали, въехал очень легко, кровь сочилась медленно, и смотри - пока милиция, и оцепенение в этой комнатке всех деталей - подельников убицы: знаменитые короткие пальцы с маникюром, и знаменитая переносица, и Patek Philippe Perpetual. Въехало в сердце так же легко, как въехал легко пять минут назад ниже, и так-же безмолвно, и выражение лица не изменилась. Ничуть не изменилось ничего. Ни одна жилка не дёрнулась в момент ножниц. Милиция через 8 минут. Никто не решался сломать дверь, стоматолог, узбечка-уборщица и старуха гардеробщица сидели и ждали тихо, хотя слышали фрикции. Почему не решались сломать дверь - не по тому, что поняли кто это, а потому что даже не узнавшим его в лицо, он внушает страх. Его вывели с простынкой на голове и в наручниках, усадили в фургон без окон и света, фургон остановился на дороге, когда его пересадили в другую машину - чёрная, на заднее сидение, и чёрная с мигалкой быстро поехала, и уже без простыни на голове с медийным лицом. Оно, зримое тобой по телевизору минимум трижды в день, оно с омертвевшими скулами, искажённое страшной галлюцинацией, с почерневшим лбом, за которым уже полностью переклиненный мозг, а за губами высохшими теперь до толщины картона отключён речевой. Двое вытащили своего пассажира перед входом в дверь, его втаскивали в дом четверо, тащили как пьяного, не жалея, задевая прогнувшуюся спину кончиком туфли, но всё же без ненависти, с заботой и службой - такой жёсткий склад у его охраны, как и у него. Тащили, думая что хозяин спит или в коме, а он всё ощущал и понимал. Ровно когда охрана протаскивала его через входную дверь, выскользнул лабрадор, лизнул руку своего полуоцепеневшего и почти коматозного хозяина и радостно поскакал на лужайку перед парадным подсвеченным входом. Домовой охранник поймал её за ошейник и загнал в дом.

Я отрешился от своей сексуальной тяги к тебе, от своей похоти, попыток (мысленных не высказанных требований к тебе: повторить то что тогда так и не случилось до конца), примирился с твоим статусом всего лишь друга, затем сказал себе что ты ведь кто? знакомая моя. только лишь. Я знаю тебя очень недавно, почти не знаю, тогда как человек к которому вернусь, от которого просто, видимо, отдыхал - знаю его и пережил с ним ( с ней) гораздо больше и пережитое - тяжело и от этого ценно. Я позвонил ей, я вернул её в голову, вернулся сам в тот мир в котором был три года. ровно три года. Я опять начал слушать те самые песни, под которые я рыдал именно о ней и слушать для этого же, хотя абсолютно сухим. Я возвращался, вспоминал черты её отца. Представлял только её тело и только её глаза и только её грудь. Только её злость, только её когти, только её безразличе и истерики. Но с тобой мы не могли прекратить общаться. мы как тряпки. хотя я больше тряпка, потому что мужского пола. Я меньше всего из нас мог допустить попрощаться одним (выпрошенным, как калеке, мальчику) поцелуем и забыть. Вот мы стали общаться, я не чувствовал и в голове моей не было этого - осознания, что ты - друг, "дружиииииище", как ты говорила с улыбкой. каша. И вот поверх этой каши ты и улыбалась. И всегда ночь. мы встречались всегда после затемнения. Я понял то, чего так хотел хлебать из фильмов моего учителя. Сокурова. то чего я так хотел всегда, когда не было взаимности к моей любви, то без чего я почти не человек, животное, пусть любящее, но животным образом, любящее впрочем крепко и не тебя. Я начал купаться в тебе, как никогда бы не купался, стань ты моей любовницей сразу, тогда, пользуйся я тогла моментом. продлись хоть что то из того всполоха в первую неделю наших встреч.
Вот ты выходишь из квартиры, уже в куртке, ты одобрительно улыбаешься. А разве друзьям улыбаются, всякий раз смотря в глаза? разве ищут взглядом во взгляде поддержку, ответ? и улыбаются получив тут же её? разве добрые слова льются в том случае, если они только друзья? если льются - они не теплы, здесь они теплы, - льются, с желанием подарить не доброе слово, а доброе... подарить нежность. которой тебе не хватает. с какой страсти друг дарит нежность другу. Разве два добрых взгляда встретятся у них? Почему я видел всегда богинь в женщинах бедовых. В женщинах тёмных. Умных. Мне кажется, дов стречи с тобой я был почти ещё мальчиком и вот почему: Я стал купаться в тебе, ко мне пришло то что приходит со временем ко взрослому человеку. Великий Эрос - в чём же велик он. На столько велик и необычаен, что перечёркивает опять и опять всю нравственную структуру, в чём? Мы купаемся в людях недоступных, мы в них тонем, мы получаем то же что получаем во время секса с любимым человеком. Представим этот секс. Он послан как рай, он послан нам в благодарность за любовь нашу друг к другу. Как и то, что открывается влюблённым познавшим и сумевшим чисто любить. и дотерпевшим до встречи с , иногда, всю жизнь ожидаемым. высшая точка любви. То есть секс - это бог. И потому так жёстко всегда наказание за блуд. Вот купаются друг в друге два абсолютных ангела. в свете и нежности. И что же остаётся остальным. прокажённым невзаимностью, что им? Как они купаются, именно к а к? Учитель в любимом ученике. Почти старуха, старуха, купается в 14 летнем мальчике от того что он мужчина её мечты, где то там наверху ошибка может имела место. или судьба ей - только увидить и по голве погладить этого мужчину. Секретарша в своём начальнике, которого она оплакивает, отсутсвие которого, вернее она оплакивает в постели одна. Как Я купаюсь в тебе, ты видишь? Я прикасаюсь к твоей руке случайно, когда речь идёт о сегодняшнем дне, делах... Или когда ты говоришь о другом. О своём поэте. Я в этот момент иду и тихонечко прикасаюсь, как случайно, к твоим бёдрам внешней стороной ладони, я слушаю и советую тебе, что же делать с этим самым поэтом. Потом, если удасться, я возьму твою руку, потому что тебе требуется, чтоб кто то взял руку. Просто кто то, тебе наплеват, что я. потом я буду аккуратно приближаться к твоим волосам, как всегда вдыхать запах шампуня. тот шампунь для меня уже Бог. И главное, я буду говорить тебе то, что никогда не изменит твоё ко мне отношение. Что ты и только ты Богиня. только ты самая красивая здесь. самая важная из. Что существуешь только ты. Тебе будет тепло лишь от того что просто, кто то говорит. Ты так долго ждала, чтоб хоть один мужчина, хоть один. пусть хоть самый страшный, самый гнусный, но скажет тебе эти самые слова, потом накроет своим телом и одеялом и сделает счастливой. ты ждала и даже этого не было. Поэтому тебе всё равно, я конечно оказался гораздо страшнее чем (и хуже) чем тот которого ты представляла как худейшый конец. тебе говорят, ты улыбаешься. ты преданно смотришь в глаза. Преданно ты, ты смотришь в глаза. Потом я даже поцелую руку. с улыбкой. наивность. она конечно такая не настоящая. такая похотливая губа. целует. Я хлебаю воду из родника, я уже раздет, уже вдыхаю как перед оргазмом. Это и есть мой с тобой секс. Только с богиней можно чувствовать это. Возможно сложись иначе - превратилось бы всё в блуд. И сама понимаешь, только, что...должно быть, как это называется, если ты начинаешь, не имея всю её, быть счастливым от случайно попавших в лицо локонов на зимнем тратуаре в 5 минутах ходьбы от твоего дома. Я вернусь к своей и ничто не остановит мою вросшую в меня, что выдери - смерть, любовь. И что будет дальше я не знаю. Друзьями мы быть долго не сможем, видимо не больше 2х часов. Глаза твои будут всё равно ловить нежность. расстаться вообще - нет. Встречаться тоже. Тайно. ? тайно? не дай бог. всё здесь, любой ответ - не дай бог. Кем мы будем друг другу. Как называется это у людей?

7.

Страх с наступлением темноты и удалением в даль постепенно нарастал, от станции Лисий Нос мы свернули на одноколейное ответвление,
вагоны пробирались меж очень узенькой просеки, меж кустарников, так что листья на ветках елозили по доскам, и мы ловили эту вибрацию, встречая её страхом.
Ускорением страха, тогда как поезд ехал очень медленно. В щели было уже ничего не видно. Тут многие начинали плакать и кончаться. Воцарился немыслимый в этой суточной давке запах.

Теперь тоже не молились, из-за страха, трепетали и дрожали как крысы. Очень многие теряли сознания, прямо в давке и зависали друг на друге. Тогда их мочевой пузырь и прямая кишка расслаблялись, а люди, стоявшие вокруг и держащие на своих телах то тело, часто начинали истерить.

Я понял, что другого шанса не будет, я выпрыгнул сквозь стену поезда, прямо на ходу и в кусты.
И повредил колено. Помоему не особо, но однако ж!
Теперь с этим коленом бежать к ней, бежать на берег, через кустарник, вернее же, что через лес, натуральный лес!
Всё тут, абсолютно всё было в воде, толщина водного слоя была где-то 30 сантиметров, а дно- жижеватое и текущее тебе под ботинки. В этой жиже я бежал, летело комарьё, видеть бы кому, сколько его.
Впрочем. Комарьё не измениться, в ваше время приходите сюда, вы всё увидете, то же самое комарьё будет вас жарить, что и меня.
Потомки того, моего комарья, на моеё крови откормленное...
Я бился лбом, потому что глаза клонил к земле, горбатился, ветки могут ослепить. Выколоть.
Я же хочу ещё её увидеть. Ждёт ведь. Скоро ли?
Всё бежать, ноги почти не поднимаются.
Падал раз тридцаить. Наконец весь в воде-грязи, вижу Финский.
Мой с ней пляж далековато, скосил, бегу к ней по песку, весь в песке, после падения на пляже. Лес по берегу.
Я бегу по воде, по-колено. Вижу.
Подхожу, машу ей. Она тоже машет.

Мы забыли обо всём нашем тогда. Меня тоже укусил шмель на том пляже, так это было здорово?
Мы легли в комарье, я снял с себя эту одежду и пошёл стирать от жижи и песка. Она подошла и толкнула в воду, бросилась сама.
Я представляю этот образ купающихся в ледяной воде, потому что счастье, но уж очень было холодно.
Говорил себе, что последний раз купаешься, последний раз. Представь, что море. Ты так хотел, и пуская там Кронштадт, ну... Ну не довелось, нет, не говори, что недовелось,
но море хоть такое то ты видел? Но никак, холодно.
Теперь она вся еле жива была. И я не понимал, не мог почувствовать. Так обидно было.
Плакал.
Я часто перед ней плакал, она только теперь меня к себе прежимала и говорила, что любит меня, впервые сказала это слово, я тоже ей сказал, хотя раньше я говорил ей это каждые 3 минуты. Обнимая прямо на улице, посреди пешеходов.
Мы легли на песок. Потом встали.
Ничего не выходило, она наконец смогла рукой его расшевелить,
я еле втиснул его ей.
Минуты через три, ей было безумно больно, всё прекратилось. От холода, от страха, от невозможности.
Вот такой последний в моей жизни секс.

Я подошёл с кустов к бетонному забору, я должен был хоть бы глазом увидетья, как выглядит место, которое станет моим последним, куда я попаду магическим образом только за секнуду до.
Она шёпотом кричала и держала меня за кожаную куртку, пришлось отталкнуть, пролез и вылез.

Никаких выстрелов мы не слышали. Прибыло несколько тысяч за день.
Никак не меньше.

Далее пошло-поехало.
Их выгрузили весьма быстро, вывалили в огромный круг, окуржённый автоматчиками, впрочем, многие из них были где-то в облаках. Смотрели на рои комаров. Наш поезд был предпоследним, мы добавились к основной массе. Всё тут - два трёхэтажных здания, огромная площадка за высоким забором, с проволокой и током, с башнями.

Поезда ещё въезжали, наверное. Весь день копили людей.

Сколько их там. Какой масштаб. Ежедневно. Их там несколько тысяч, только тут, в Лисьем. На Ржевке уже было переполнено.

Мы торопились.
Пошли в сторону деревни, чтоб ей не слышать выстрелов, они будут сильными, потому что расстреливать будут всех сразу и долго, не менее получаса, там
много работы.

Прошли через воду. Через залив, шли молча минут 30. я чувствовал, что ещё не сейчас.
У дачного массива.
Год был яблочный, и мы решили обворовать дачу на плоды, мы долго ржали, как полудикие лошади над этой идеей, и в ржачке пролезли через забор и она начала собирать в плащ яблоки, вся мокрая до ужаса, но уже не дрожащая.
Накинул поверх её плеч курточку из Одессы, потому что плащ был расстелен на земле, собирались ещё и сливы, и груши...
Пускай, сообственно, и остатёся у неё...
Вдруг я заметил, что чешусь. Голову, посмотрел на ногти.
Вши.
Скорее стал снимать всё по пояс, подозвал её к себе.
Она смеялася, а я в истерике. Я не хочу вшей!
- Так последний двадцать минут живёшь!... И смеётся.
Мы выломали дверь и влезли в дом. Я зачем-то плюхнулся на кровать там.
Всё переворошили,
как мы смеялись.
Было темно, она не видела моих слёз.
Я, видимо, тоже не видел её слёз!
Нашли бритву и ножницы. Мыло и воду.
На улице, прямо под яблоками она брила меня.
Меня никогда никто не брил. Вы знаете счастье, когда вас бреет любимый человек.
И я знаю.
Теперь.
Самый любимый человек в жизни. господи.
Как же я благодарен тебе.
Прости меня за всё.
Она брила с раствором, с жидкостью для бритья. и щетину брила...

Наконец я был совсем без вшей.
Чисто.
Свежо.
Совсем ночь.
Вкус яблок.
Мы ложились лицами на них. И на сливы. Груши. Просто на землю.

Тогда я увидел, что есть качели, не замечал их.
Старые, ржавые, но высокие, для взрослых, я стал сам раскачиваться, отказался от её помощи. Я говорю ей:
- Ты знаешь, почему люди всех возврастов так любят качаться на качелях?
- Нет?
- ну подумай.
- (сперва думает) Не знаю.
- Ты подумала сейчас, или просто выдержала паузу, будто подумала, а незнаю и хотела сказать?
- Ну... Я думаю от движения. оно смешное.
- Нет. Ну думать же нужно! Когда человек (она с первых слов объяснения улыбалась весь рассказ) качается, он становится ближе к небу. Если представить, что я взлечу, я испытаю удовольствие, и оно будет возрастать в зависимости от высоты - чем выше - тем сильнее оно будет, оно будет увеличиваться, и с достижением неба, станет божественным. Но это невозможно, я просто качаюсь, и... Вот я выше - и мне кайфовей! Я опускаюсь, ощущение внутри возвращается в норму. Я поднимаюсь, и ближе, и мои ощущения выше, ниже - опять. И выше - и ниже... Удовольствие - опять в норму, на землю. (Я опускался. поднимался, она смотрела с такими глазами, которых я не видел никогда, она смотрела мне в рот, она глядела удивлённо и удивляя меня!) Я повернулся к небу.
- Вот так устроен глаз.
Она отвернулась, видимо начала плакать. Я понял, что нельзя останавливаться сейчас.
- Глаз настолько сложный елемент, что... Он настолько великолепен. Чудесен, что он воспринимает приближение к небу, даже если расстояние от земли такое большое до неба, и всё равно, если я становлюсь ближе на метр, полтора - он воспринимает это приближение.

Она посмотрела на меня, и я это видел. Качель качалась уже по иннерции, пустая.

Посвящается Н. Гумилёву, а так же всем, кто не успел договорить.

6.

Договаривались. На станции Лисий Нос.
Подбираемся. Стемнело.
Почти полностью.
Я, вдруг, захотел почитать.
Я ведь многого не читал в жизни.
Я всю жизнь ненавидел Тютчева. Я не сображал почему.
Я и не перестал ненавидеть, но может получилось бы хоть что-то понять?
Нет, всё. И Есенина. Ненавидел. Хуже Тютчева.
И вообще, я мог столько всего успеть при желании, почему я решил проводить с ней всю оставшуюся жизнь эту! Машинальная ошибка, по привычке.

Вот и станция Лисий Нос!
Ехали около двух часов. И стояли.
10 вечера. Всё таки везут, несмотря на пробку. В полигон, только там. Всё. Ждать больше смысла нет.
Лодзь и хлопок.
Инга нашлась только через 15 минут у какого то камня, с какой то высеченной надписью, сидела на нём.
- Давно здесь?
- Приехала через 30 минут после нашей последней б.ядской сраной никчёмной, как ты и твоя жизнь встречи.
- Обездными?
- Угу.
- Послушай. Уезжай. Я боюсь за тебя. Дальше всё охраняется. Дальше-полигон, там совсем будет не выбраться.
- (молчание,)
- Как Олег?
- Говорит. Деда, Картошка, Киса, ну и Мамапапа. Позавечера шмель укусил, и он говорит теперь "ЖуЖ"

- Я бы усыновил. Правда.
- Ты не понимаешь. Я никогда тебя не смогу простить, я не могу наврать тебе сейчас. Даже теперь, когда ты умираешь. И умрёшь. Я не смогу, ты же понимаешь... Он год провёл в детдоме, это невозможно простить никому. Из-за твоей формулы. Которая всё доказала.
- Я виноват. Пойми ты, любой мужчина будет...
- Любой самец, а не мужчина. Мужчина - это прежде всего человек, а человек отличается тем, что умеет прощать. Не забывать, о прощать.

Ситуация полтора - два года назад была самой обыкновенной для чмошного мужчины, любящего свою "богиню в двадцатой степени". Она изменила мне, помоему уже до помолвки, серьги с которой теперь хранит сильнее икон отца, или сразу после помолвки, забеременела и родила, ребёнка отправила в детдом, потому что я не стал с ней продолжать, а кормить было нечем. Она нашла фотографа, с которым стала жить на Владимирском, в квартире МОЕЙ мамочки, убежавшей доживать в Париж, чего и предлагала мне. Я остался на Ваське, в квартире друга, которую он мне на пару лет оставил без платы, и в которой мы жили до, и теперь я. Один. Фотограф её содержал одну, и согласился забрать ребёнка только через год, после его рождения, и через полгода после своего знакомства с ней. Ему она эта простила, но... Видимо не держалась за него. Приехала её мама и папа, вызвала из Ижевска, с ними она и оставляла своего сына забрав из детдома, жила одна с фотографом, теперь с журналистом.

Мы шли к заливу (вот и вся встреча, шли молча) и добрели до забора, недойдя до него совсем метров 300, так чтоб небыло видно с башни, она, впрочем, была низенькой и расчитанной только на просмотр самого полигона. Час кончился.

4.

В течении ещё тридцати минут я полностью промок по пояс, потому как ей, несмотря на моё положение со временем, не доставало сейчас же, сей же миг бабочки, и я как собачка, и в этом вся Инга,( и в этом весь я?!) бегал по кустам и чуть не лишился, под конец жизни, глаз! Так и было всегда. Когда был голод за год до нашей помолвки, я принёс её куриные котлеты, а она не стала есть, сказав, что с утра говорила, мол, что картофельные. С утра. Она проснулась на 20 минут раньше меня, читала книжку. А легла в 12 ночи, я лёг в 5 утра - оформлял перепечатывая четырнадцать листов документации, порабатывая у тогдашнего Василеостровского финансового следователя, и лёг не в 12, а в 5.
5!
Ну так вот, в 7 она меня будет на работу и говорит, чтоб принёс эти котлеты, кккк........
Я принёс.
В столовой очень хорошие котлеты, и те и те. И за те и за другие надо платит вдвое, потому что иначе каша, которая на пустой витрине, несвежая, и то не всем останется.
Обычно гречневая.
Ну так и что?
Январь и минус 34. Котлету несу под мышкой, если не в трусах, чтоб дома меньше греть, греть не на чем.
Она говорит, что я плохо слушал, когда она говорила, и котлеты не ест, а умирает с голоду, потом уже хочет плакать, падает, как хочет есть, а эти котлеты не жрёт. Я прихожу в 8 вечера, в Ленинграде, в январе, в 34 градуса, куриные катлеты обменять на картофельные.
Я уходил, я обмораживал на два года без чувственные пальцы ног.
Я не мог писать.
И приносил ей котлеты, менял их у четвероюродной тётки, на Загородном проспекте. Ходил туда пешком, чтоб сэкономить, только обратно на трамвае - чтоб не остыло. На меня смотрели, как на дебила. Хорошо они думали, что я попёрся менять их с Владимирского проспекта, что живу у матери, ( которая к моменту моего ареста уже два года как будет в могиле, на квартире её я и застукаю мою любезницу с журналистом, хотя квартиру оставлю не ей и журналисту, а ей и фотографу.) Думали, что с мамы по этому морозу менять котлеты припёрся, а не с Василиевского острова. И я нёс её эти две котлеты, она их ела, конечно. Но безо всяких следов совести!
Я, уходя, думал, сперва, что она окликнет меня, я думал так каждый раз потому что повторялось подобное раз восемь, потом думал каждый раз, что она меня вымаливает сейчас перед боженькой, потом думал, что сейчас приду, а она ревёт: "не убили меня случаем?", впрочем весьма закономерно, а не случаем. В Ленинградскую голодуху.

Она ела котлетки, хотя и со смаком, пускай, что без совести - останется на её совести!
Ела, как будто и действительно этого хотела больше всего в рот!
Вот сейчас, на последок, решила захотеть бабочку, которую, впрочем отпустила через минуту, наверное, после моего отлова оной!
Обратно я попал без осложнний, просто исчез и появился, как и обещал старик.

Нас ещё около часа продержали, половина боялось смерти, выражая это по-разному, половина не боялось, и выражалось это тоже по-разному. Очень многие абсолютно серьёзно выражали то, что выражается само - голод. Просто хотелось есть, абсолютно всё равно, где они и перед чем предстают, никто не молился. Совершенно никто, может ещё рано.
Нас выводят и сажают в поезд, всё так же, как и несколько часов назад, просто прокручивается обратно.
И поезд движется обратно, будто всё продолжается промотка назад синематографической плёнки. Мы опять едем, потом опять начинаем медленно.
И куда?
Как она теперь найдёт меня?
Господи.
Господи.
Лучше б сократили и расстреляли сразу же, это же просто хамство!
Теперь она не найдёт меня!
Использовать прямо сейчас эти возможности?
Второй раз на час?
Решайся.
Решайся.

В итоге что...
Едем обратно, опять трубы охты, опять перед ними мы стоим.
Опять бля.ство. В моей жизни всё было бля.ство, в которое меня без моего согласия посвящали. теперь моя смерть бл.дует с кем-то, а я жду в предбанничке.
Господь, я не могу умереть без смеха над тобой!
Господь, простите, родной товарищ!
Охтинские трубы, вообщем-то сейчас утихнут немного, останутся второй смены и третьей, и - ночной, которые маломощные. И народ пойдёт по улице.
Интересно, а ведь это мой народ, увижу ли я его сегодня хоть глазом?
Он такой свободный...
Пойдут усталые и потливые, рука об руку. Курящие.
Все будут дымить, как трубы их заводов. А это, кажется у Владимира Владимировича, что-то.
Матерятся.
Я ненавидел их всю жизнь, сраных безграмотных обезьян.
Вот бы мы стояли так, чтобы проезжая Лесной проспект, увидеть уже Их в щёлочку.
Какие они - чумазые и неотёсаные?
Я ведь, знал бы, что донесут - безусловно бы поменял мировозреньишко, коего у меня мало, да и оно подкоблучно, если бы знал, что умру. Ну вот бы знать не на 95%, а на 100%, что шёл на смерть.
Скажете, что я видимо дурак, не понимал?
Видимо. Так вот теперь бы их увидеть. Они все святые.
Они все Иисусы Христы.
Так вот, и...

Мы ехали без заездов куда либо. Многие надеялись в вагоне, что сейчас обратно - значит сейчас повезут в Кресты, заменили, пока ехали, приговор, только я знал, что умрут они все, потому что с ними еду я, и мы все поворачивали на дорогу в сторону Сестрорецка.
Мне почему то хотелось, чтобы Иисусами Христами были те, что только вдали мелькнули, когда моя щель меж досок проезжала над лесным проспектом, а не те, кого везут на одну из голгоф, очевидно тепер, что на Лисьеносовскую. Мы прибыли на Лахту в остойник, впереди была огромная пробка из поездов.

4.

В течении ещё тридцати минут я полностью промок по пояс, потому как ей, несмотря на моё положение со временем, не доставало сейчас же, сей же миг бабочки, и я как собачка, и в этом вся Инга,( и в этом весь я?!) бегал по кустам и чуть не лишился, под конец жизни, глаз! Так и было всегда. Когда был голод за год до нашей помолвки, я принёс её куриные котлеты, а она не стала есть, сказав, что с утра говорила, мол, что картофельные. С утра. Она проснулась на 20 минут раньше меня, читала книжку. А легла в 12 ночи, я лёг в 5 утра - оформлял перепечатывая четырнадцать листов документации, порабатывая у тогдашнего Василеостровского финансового следователя, и лёг не в 12, а в 5.
5!
Ну так вот, в 7 она меня будет на работу и говорит, чтоб принёс эти котлеты, кккк........
Я принёс.
В столовой очень хорошие котлеты, и те и те. И за те и за другие надо платит вдвое, потому что иначе каша, которая на пустой витрине, несвежая, и то не всем останется.
Обычно гречневая.
Ну так и что?
Январь и минус 34. Котлету несу под мышкой, если не в трусах, чтоб дома меньше греть, греть не на чем.
Она говорит, что я плохо слушал, когда она говорила, и котлеты не ест, а умирает с голоду, потом уже хочет плакать, падает, как хочет есть, а эти котлеты не жрёт. Я прихожу в 8 вечера, в Ленинграде, в январе, в 34 градуса, куриные катлеты обменять на картофельные.
Я уходил, я обмораживал на два года без чувственные пальцы ног.
Я не мог писать.
И приносил ей котлеты, менял их у четвероюродной тётки, на Загородном проспекте. Ходил туда пешком, чтоб сэкономить, только обратно на трамвае - чтоб не остыло. На меня смотрели, как на дебила. Хорошо они думали, что я попёрся менять их с Владимирского проспекта, что живу у матери, ( которая к моменту моего ареста уже два года как будет в могиле, на квартире её я и застукаю мою любезницу с журналистом, хотя квартиру оставлю не ей и журналисту, а ей и фотографу.) Думали, что с мамы по этому морозу менять котлеты припёрся, а не с Василиевского острова. И я нёс её эти две котлеты, она их ела, конечно. Но безо всяких следов совести!
Я, уходя, думал, сперва, что она окликнет меня, я думал так каждый раз потому что повторялось подобное раз восемь, потом думал каждый раз, что она меня вымаливает сейчас перед боженькой, потом думал, что сейчас приду, а она ревёт: "не убили меня случаем?", впрочем весьма закономерно, а не случаем. В Ленинградскую голодуху.

Она ела котлетки, хотя и со смаком, пускай, что без совести - останется на её совести!
Ела, как будто и действительно этого хотела больше всего в рот!
Вот сейчас, на последок, решила захотеть бабочку, которую, впрочем отпустила через минуту, наверное, после моего отлова оной!
Обратно я попал без осложнний, просто исчез и появился, как и обещал старик.

Нас ещё около часа продержали, половина боялось смерти, выражая это по-разному, половина не боялось, и выражалось это тоже по-разному. Очень многие абсолютно серьёзно выражали то, что выражается само - голод. Просто хотелось есть, абсолютно всё равно, где они и перед чем предстают, никто не молился. Совершенно никто, может ещё рано.
Нас выводят и сажают в поезд, всё так же, как и несколько часов назад, просто прокручивается обратно.
И поезд движется обратно, будто всё продолжается промотка назад синематографической плёнки. Мы опять едем, потом опять начинаем медленно.
И куда?
Как она теперь найдёт меня?
Господи.
Господи.
Лучше б сократили и расстреляли сразу же, это же просто хамство!
Теперь она не найдёт меня!
Использовать прямо сейчас эти возможности?
Второй раз на час?
Решайся.
Решайся.

В итоге что...
Едем обратно, опять трубы охты, опять перед ними мы стоим.
Опять бля.ство. В моей жизни всё было бля.ство, в которое меня без моего согласия посвящали. теперь моя смерть бл.дует с кем-то, а я жду в предбанничке.
Господь, я не могу умереть без смеха над тобой!
Господь, простите, родной товарищ!
Охтинские трубы, вообщем-то сейчас утихнут немного, останутся второй смены и третьей, и - ночной, которые маломощные. И народ пойдёт по улице.
Интересно, а ведь это мой народ, увижу ли я его сегодня хоть глазом?
Он такой свободный...
Пойдут усталые и потливые, рука об руку. Курящие.
Все будут дымить, как трубы их заводов. А это, кажется у Владимира Владимировича, что-то.
Матерятся.
Я ненавидел их всю жизнь, сраных безграмотных обезьян.
Вот бы мы стояли так, чтобы проезжая Лесной проспект, увидеть уже Их в щёлочку.
Какие они - чумазые и неотёсаные?
Я ведь, знал бы, что донесут - безусловно бы поменял мировозреньишко, коего у меня мало, да и оно подкоблучно, если бы знал, что умру. Ну вот бы знать не на 95%, а на 100%, что шёл на смерть.
Скажете, что я видимо дурак, не понимал?
Видимо. Так вот теперь бы их увидеть. Они все святые.
Они все Иисусы Христы.
Так вот, и...

Мы ехали без заездов куда либо. Многие надеялись в вагоне, что сейчас обратно - значит сейчас повезут в Кресты, заменили, пока ехали, приговор, только я знал, что умрут они все, потому что с ними еду я, и мы все поворачивали на дорогу в сторону Сестрорецка.
Мне почему то хотелось, чтобы Иисусами Христами были те, что только вдали мелькнули, когда моя щель меж досок проезжала над лесным проспектом, а не те, кого везут на одну из голгоф, очевидно тепер, что на Лисьеносовскую. Мы прибыли на Лахту в остойник, впереди была огромная пробка из поездов.

3.

Я чувствую, что не расслабиться будет. Ручонка надо мной большая с иголочкой, которой ручонка проткнуть будет медлить. Будет такая ручонка с остриженными коготками. Твою мать! Она уже летит над поездом, чтоб проткнуть меня, когда я пройду через стену барака, или же это будет каменный почти что замок. Между сосновыми досками было около 5 щелей в том пространстве впереди меня, обозримом глазам. Мы уже проезжали Охтинских гигантов, дальние машинные заводы и трубы, значит она, моя, должна быть уже в районе стрелки Охты и Невы.

Поезд стоял четыре раза по 40 минут, ехал он как гусеница - рывками, мы приехали позже моей Инги на 4 часа. Все мы взмокшие, кожа обвисал на костях, как и одежда. Чесалось страшно. " Пороховой" погреб - это огромное кирпичное строение, красное, старое, очень холодное и с крысами, притом злыми. Туда мы шли цепочками под автоматами со штыками, штыки на них были блестящими.
Золотились.
Мы шли метров 400.
Внутрь - это в огромный полупогреб - это в землю на глубину 1 метр.

Моя Инга. Случился, наконец момент. Они все подрёмывали друг на друге.
Я вышел практически за спиной четырёх молодых господ, огромная собачелла которых почему-то спала и меня даже не чувствовала, когда я прошёл через кусты и наткнулся на...
Лодзь и хлопок.
Начинало пригревать. Светло, но сыро.
Сырыми стали штаны. Потом я запнулся, упал, обмокрела куртка, рубашка под ней, потому что куртка была незастёгнута, лицо. Наверно ещё и грязное, потому что под травой была слякоть.
Я чувствовал, что мучительнее всего будет отсутствие куртки. Тётиной. Из Одессы, с настоящего привоза. С моря, надышанной морскими солями в воздухе и юмором. Толстая кожа. Упругая.
Твёрдая.
Улетают птицы последний раз в моей жизни. Какие-то четыре стаи. Значит застывает не всё. Только какая то часть человеческого существования. Или просто мне вживляется иллюзия?
Может я сошёл с ума, и всё это мне видится? Может я сошёл с ума, от того, что не хотел умирать?
Идёт.
- Где ты оставила машину?
- В двух километрах.
- А взяла?
- Продала.
- Серьги?
- Нет. Папины иконы.
(пауза)
- Дурочка. Господи. Мне же теперь туда, и что я скажу?
- Что для меня икона - это те серёжки.
- Никто не следил?
- Никто. Я ехала по грязи. Не по параллелке.
- А все иконы?
- Все.
- Пошли... Давай собирать листья.
- Пошли. А почему всё застыло?
- Это колдун, который проник ко мне в камеру на Литейном. Вернее, наверное, это ангел. Видимо так выглядит ангел. Без зубов почти. Это старик, которому я когда то уступил билет в Одессу, помнишь?

Пять лет назад, я получил какие-то деньги и была неделя свободная, я решил поехать в Одессу. К тёте, она последний год была жива.

Мы ушли за поляну, было, кажется, что-то болотистое, или полу болотистое. Какая то странная жижа, ужасно промокли ноги и у меня и у неё, она почти хныкала. Я продолжал рассказ, налетали комары, хотя и пора уже им... и в кассе оставался один билет только. Я его и уступил ему, он очень просил, ему нужно было на похороны. А может на свои? Раз он ангел, то он опаздывал на свои похороны, вернее появиться в том месте, где его ожидает смерть? У него такая же возможность, что и у меня сейчас. Я тоже умру - кому то явлюсь и её передам. Это я так, размышляю. Почему он меня не забыл? Теперь ему поручили мне передать эту спец. возможность. Ты представила?
Страшно даже представить. Зачем?
Я почти ничего не ощущаю.
Хоть бы позагорать, так комарьё. И не лечь - трава мерзостная.
Ты чего молчишь?
Тебя всё это не удивляет? То что происходит?
Вон? Собака застыла и часовые?
Нет?
- Нет.
- И меня не удивляет. Даже такое волшебство. Всё равно умирать, чего удивляться.
- А живёшь - так не удивляешься, потому что живёшь. Что для тебя самое светлое впечатление?
- Ты серьёзено меня спрашиваешь? Тебе впервые меня интересно о чём то спросить?
- Говори.
- Ну... Я думаю... День нашей встречи. В церкви.
- А помолвка?
- Угу. ммм... Нет.
- Почему?
- Ты была: уже.
- Ты же ещё не знал.
- Послушай, давай не будем о старом. Мне всё это уже не имеет смысла ворошить. Я не хочу умирать несчастным. И с мыслями. Я не клоун больше. И не побегу менять котлету. Кстати, а где он?
- Он ушёл к другой. Его какая-то модель для фото. Его наверное тоже теперь расстреляют. Он чего-то писал в блокнот, прятал. Под нашу кровать.
- А этот был кто?
- Газетчик. Журналист "Ленинградской правды".
- И заявил он, ты знала, что он заявлял?
- Нет. Он ничего мне не говорил. Мы всего месяц вместе.
- И как познакомились?
- В кино, на "Броненосце". Тебе интересно, как мы познакомились, и сейчас ты начнёшь спрашивать, сразу ли, и как мы с ним первый раз е.ались, а про то ты не хочешь говорить, себя ранить перед смертью.
- Прости.
- Прости.
-Давай не будем сейчас. Хотя бы. Я должен подумать. У нас следующий пункт - видимо само место. Я только дважды могу на час останавливать, теперь один раз уже. И я остановлю всё, как только поезд прибудет и нас начнут выводить. А после, когда вернусь, когда будем ждать - просто пройду через стену, через стену я могу сколько угодно ходить. И будем вместе до тех пор, пока сила меня не притащит обратно сама. Пока не исчезну от тебя.

2.

Инга жила достаточно далеко от стен, проходить которые оказалось весьма щекотливо, я ведь чуть не хихикнул и плечём не задел какой то кабинет, втискиваясь четырежды промеж молекул камня, потом пятился от горящих окон как дворняжка. Литейный спит, как же он мирен, проклятая царская сволочь! Почти ни единой, ни единой машины, души, кошки, портреты Сталина в темноте этой тебя не воодушевляют своей белизной, так что даже стальной его крик радости с проспекта исчез, вернув сюда императорский свинец. Инга жила на Владимирском проспекте, до которого здесь проедет ещё 100 воронков с дикими фарами, я сворачиваю на Пестеля, мимо церкви без крестов, нет, обратно, нет - сверну за Спасо-Преображенский собор, выйду на Маяковского, потом по Невскому до Владимирского, простите, что заставляю читать вас мои личное подробности маршрута. Совершено никаких фонарей, экономия энергии, сбережение для парада в честь Его.... о любимый мой, Маяковский! Ты всего-то: отрыжка, а я - даже пузырём в желудке ихнем не стану, всё уже изъято, я думаю. Едет к следователю, глаза бы его видать, когда он прочтёт мою сецену сношения со Сталиным в Лазарете в 1908! Воронок проехал, когда я был уже за кустами обескрещенного собора, воронок без фар, тихий как я. Ничего не освещено. Совершенно. Любимое время года и время суток Инги, сейчас, наверно, уже высосаной своим хромым господином-фотографом-вампиром на той кровати, которую я её оставил переезжая. Господин фотограф за это подарил мне портрет мой, и нас с ней сфотографировал! Как же я буду сейчас его бить! Как же я буду смеяться ему в лицо, связывая в ванной, у меня уже никакого страха завтрашнего дня, только б связывать перекошенные руки,обдристанные порванной веной - думаю я, и вот уже стучусь в дверь на 5 этаже. Спящий, обсыпанный мелом и порошком для крыс подъезд. Дохнут все кошки от него, а на лестнице сбоку лежат доски для чердака, которые поставят, когда меня уже не будет, и доски эти останутся тут и переживут нашего Великого Вождя. Я стучусь, стучусь, и тихо, мол, на даче все, нет уж, я теперь до конечного топота хромых фотографских ножек! Чувствую неумолимое пробуждение соседей, которые тоже в страхе. Открывается, наконец, дверь. Открывает сама.
В моём мужском халатике.
Заспанная, но глаза уже разглядевшая.
В страхе.
Смотрит.
Молчит.
- Что тебе надо. 3 часа ночи. Мы спим.
Но не закрывает дверь, сказав. Ждёт.
- Меня сегодня расстреляют.
- Чего? Кто?
- Я сейчас сижу в Большом доме?
- Чего?
Я толкаю её внутрь так, что она падает, причём радикально, жёстко, прямо на лопатки с кувырком, вскрикивая, поднимаясь, когда я уже у кровати, которую привозил мой однокашник Серёга, и на которой я, божественно опешеннй идиот, замирая и теряясь, вздыхая и мысленно отсюда уже пяться, наблюдаю господина, лежащего под новеньким одеяльцем. Это был не фотограф. Скуластый, жилы на руках, тревожные впалые глаза, шрам под губой, коротко острижен, и, по-моему, без задних зубов. Он мотая головой и пятясь в стену, и надвигая. так же, на себя одело. Рядом с ним женский халат, он видимо носит - её, а она - его, тот что мой. Гнусаво говорит.
- Вас же вз.
- Так это, сука, ты донёс?
и появляется в комнатке Инга, страшно глядит, Во весь голый рост поднимается
человек- мышца-шланг и размахивается длиннющей натянутой тросами ногой, попадает в стул, ломает его и растягивается на паркете, потому что я ему сзади ещё и моей, оставленной, статуеткойЛермонтова припечатываю, два, три, четыре раза. Потом пятый - самый сильный, от которого у него кровь начинает течь.
- Я прошёл сквозь стену. Давай - ка.

Инга начинает свои нюни. Дрожит. Помогать начинает через силу и не сразу, когда я уже связал почти руки, и думаю уже о способах завязывания ног ремнём, а так же об устройстве кляпа, который он не сможет выплюнуть. Наше с ней общее тело, кажется, приходит в сознание, но то - всего лишь вспышка в его глазках, дёрганье перед большим путешествием в небытие и обратно, когда он проснётся в ванной комнате перебинтованный, зажатый ремнями, обоссавшийся и вспотевший холодным потом, если не потецом. Я, вдруг, вытащил нож. Инга крикнула и бросилась спасать, кровь брызнула. Истекало ей пространство между плечом и началом грудью, около крестца. Она прижимала моим халатом, не оголяясь передо мной. Я тут же бросился на неё, хотел отпахнуть полы , прямо в крови. За то что ещё и с новым.
Мы оделись, так и не посмев.
Кровь перестала.
Кровь залила паркет, хотя не так уж, чтоб.
Кровь стёрла тряпочкой, оделась.
Оделась.
Оделась.
Бегом. Точно так же.
Она вопила, но шёпотом.
Кричала хрипом.
Прости меня, я просто шлюха.
Я обыкновенная шлюха.
Ты сбежал?
Куда ты бежишь?
Сдаться, что убежал?
И меня сдать?
Она встала наискосок, там, дальше... Я прошёл на её глазах, которыми она не услышала слова, сказанного для прохода через стену, во внутренний двор, потом прямо в мою камеру.
Ох и Инга. Вот, ведь женщина, настоящая, какую я любил и лелеял, ананируя в ванной. Инга и Берия. Инга и однокашник Саша. Инга и Киров. Инга и первый встречный. Инга и четыре мента насилуют вышедшую в халате за киской.

Я вышел к ней сквозь стену только через час, она сидела ещё дальше, на корточках, закоченев совершенно. Начиналось проглядываться утренняя Сталинская эпопея великого советского трудового дня. Включались огни в домах, включались люди, заводские рабочие, несгибаемые и бетонные.
Инга молча увидела меня. Оценила глазами с низу до головы, улыбнулась.
- Нас вывезут из этих ворот.
Показываю.
- и повезут на Финляндский. Оттуда в Пороховой. Я выйду оттуда. Из погреба, жди в каком то заметном месте, если от погреба до дачной станции далеко - сама найди видное мне место, но далеко.
Мне надо было идти.
В глазах моих был явный голод. Кормить ведь не станут перед убоем ни за что.
В итоге что.
В итоге ровно через полчаса "на выход". В итоге пять грузовиков. В итоге через Литейный мост.
В итоге уже платформа, и провожающих никого, потому что тишина.
Я тогда не знал, что их было немало, но много просто зевак. Многие родственники боялись вглядываться в перебежку из грузовиков в грузовые вагоны из свежей сосны, эти родственники были тут, как бы дышали местом и единым воздухом со своими сыновьями и мужьями.
Нас грузили.
Грузили.
Весьма быстро всё это, не совсем, конечно, что дрова, но не церемонились, а одного вообще забили до смерти, но это в самом конце платформы - какой то педик, его тащили, а он кричал и просился к... маме. Представляете? Вот такая банальность, да! К маме, мамулечке-мамусечке. Его быстро отволокли в другую сторону и бросили на рельсы, кажется его зарубили очень быстро ножом, очень профессионально и без мучений, и ему очень многие завидовали.

Вот сейчас. Вот сейчас "Лодзь и хлопок" Чтоб сказать, где..нет. Приедем, остановлю и ... нет. Нет. Господи, а если у ней нет денег на машину до Порохового погреба? Сейчас выходить, за то что не придумал ей машину, дурень я!
Она заложит серёжки с рубинчиком и изумрудиком, которые я ей подарил на помолвку, догадается.
А если не успеет. Сейчас семь утра. Ломбард с девяти. Вдруг мы доедем за час?

Стояли на путях.
Сосны вкус и перегара, а так же просто дурного запаха изо ртов, суровые е.ала, суровые е.ала, кирпичи, кирпичи, е.ала, вот бы всем сейчас приставить ко рту прибор, называемый .... Вот бы смешно было бы. Было правдо, вдруг, очень комично ехать с тысячью смертников.
Я пободрел, когда мы тронулись очень и очень медленно ехав километров 5, наверное. Если деньги у неё есть близко, то она, должно быть, уже ищет машину, и пока мы через Лесной проспект, поворачиваем на Ириновскую, она уже сразу поедет на Охту.
Будет, быть может, раньше нас. Видимо моя фантазия и придуряемость спасала меня от ужаса. Может потому я один такой на свете сейчас, из тысяч, кому дали такого рода подарок, потому как только Я смогу не колдыбаться в визгах последние сутки перед казнью.

Лодзь

Теперь, находясь "весьма далеко" от всех вас, во всей этой не очень-то красочной истории я вижу главное, - это то, что у меня неоставалось времени на страх и панику, и то, как я провёл те сутки, и было единственным возможным вариантом их провести, кроме великого счастья, которыми они стали.

1.

Последний глоток чая был первым глотком за вечер и единственным за историю этой чашки, и был глоток - несладким. От того было обиднее всего, что случилось в тот момент, когда я потянул руку к сахарнице, и усилием поднёс к себе.И вот. Напрасно.

Возглавлявший вошедших совсем иначе, пустяково всё делал с ней. С чашкой. Он шустренько загрузил пару ложек, промешал, отчётливыми движениям начал попивать. Глаза пустые, и по всей видимости уже давно. Ворочали шкафы с злобной пустотой, только у них могла быть злобная пустота. Злобное беззлобие, просто сила, прямая сила пустоты, холодная. А хотелось, чтоб кричали о своей ненависти. Обыскали, наверное, часов через 10 мою квартиру, когда меня уже в ней не было. Они доверяли спускаться по лестнице подъезда самому, но толкали и наступали на пятки, я даже чувствовал спиной ту точку, уровень точки, где у него, выпившего чай за минуту двадцать секунд, половой орган. Меня посадили в ворон и поехали, на Дворцовый мост не пропускали, почти развод, главный приоткрыл дверцу воронка, что то лёгкое сказал постовому, тот несоразмерно пафосно и льстиво стал махать своим, кому-то, и не дождавшись ответа свистнул о возможности проезжать. Было тихо. Все знали, что за машина. Довольно прохладно, тёплую вещь позволили, но выволакивать плащ с подкладкой было некогда, теперь - вот, куртка, кожаная, пахнущая, подаренная тётей, привезённая из Одессы.

Буква Г, которую я себе представлял, когда начал понимать, на что шёл своими сочинениями: Невский - Литейный. Вернее 25 Октября - Володарский. И ведь не поехали по набережной до поворота на Володарского, прямо, через весь город. Я слышал, что если везут через самый парадный центр Ленинграда, значит...

В ворота.
ПахнУло дневной жарой и ещё неостывшим камнем, да и чай то не остыл бы там, на столе, сейчас, если бы его не... Я попытался посмотреть на небо, вживляя мысль в себя, что, мол, последний раз может удастся сейчас посмотреть на небо, и две секунды моего им любования были совсем прозаичными. Не сумел внять так в себя, чтоб восхититься. После второй секунды ударили по затылку и повели быстрей, чем, видимо, водили остальных, а впрочем, что я буду томить пустыми подробностями и мндражными мелкими чувствами, всё равно не сумею тонко описать всё в этом состоянии. В Большом доме хотели бить, это видно было по лицу прикреплённого сержанта, но следакпосмотрел так, что тот всё понял, почему нельзя бить, ведь они там совсем не глупые, и это я уже точно могу свидетельствовать. Отвели в камеру, захлопнули дверь. Потом отворили, потом перевели в тёмный отдел, разделся, потом вошёл ничего не знающий относительно предрешённого приговора врач, пропихнул мизинец в мой анус, очень резко и неожиданно пропихнул, потом пощупал кисть, зачем-то. Потом оделся, потом обратно в камеру, и далее - гудящая лампочка. Потом проходил какой-то коротышка и крикнул моему охраннику под дверью: "В Пороховой".

Точно в этот момент была тихая красная вспышка возник в камере старик, с бородёнкой и палочкой. Он оглядел меня, поджал рукой подбородок в задумчивости, пока я не мог двинуться от страха.
Он решился.
Открыл лицо.
Выпрямился.
Явно знал меня, тепло-тепло смотрел. Дышал носом. Тут и я его вспомнил.

- Я вам тогда уступил свой билет на море. Я так и не побывал на этом самом море. А как вы... появились здесь, вы что, колдун?
- Я Семён Игоревич, Антоша, я тот же, кого ты ...в.. Одессу. Я ... ты правильно вспомнил.

У старика почти небыло зубов.

Он собрался, вдруг, всей статью и всем телом мне проговорил:

- Путь будет долгий, приговора нет пока. Но будет, отправят заранее, потому что знают, что он будет, так и есть, будет. Сейчас переполнено. Возможно будете ждать. Где-то, в Пороховом... например. Или в Лахте. В пункте ожидания. Вообщем велено передать тебе подарочек. Запоминай, у тебя будет только два раза возможность остановить время на час, чтобы выйти сквозь все решётки твоей клетки. И час гульбанить. В любое другое время ты сможешь выйти тоже, но не останавливая времени, то есть ты, когда спишь, например, в повалку, на перегоне, то есть, когда спять все, кто поедут с тобой, а не ты, ты не спишь и можешь пройти сквозь стены и решётки. Для этого проговори "Лодзь" - всё. И ты проходишь, как через мираж. Но потом обратно. Сам приходишь, говоришь опять Лодзь, и проходишь сквозь стену. Обязательно, бежать не думай, невидимая сила вернёт тебя.И смотри, чтоб не заметили твоего исчезновения, и прохода через стену, потому что расстреляют на месте. И, чтоб появления твоего не заметили. Ни в коем случае. Тебя заключённые разорвут. Хочешь назад, боишься что сейчас хватятся - возвращаешься, говоришь опять Лодзь, и ты снова за решёткой или стеной. И так, сколько хочешь. А Лодзь и хлопок в ладоши - время мира застывает на час. Тоже проходишь через решетки, тоже самое... На воле, гуляешь, потом сила тебя сама вернёт за секунду до отморожения мира. Второй раз Лодзь говорить не надо, и в ладоши хлопать, если выбираешь вариант с замороженные на час. Но два. Только два раза. А тех - сколько хочешь. Ну вот. Вот, что меня просили передать тебе.
- Зачем?
- Сказали, что за твой билетик на море. Уступленный, за то, что ты сам не побывал на море при том. Чтоб погулял напоследок.
- В "Пороховой". В пороховой погреб всё-таки?...
- Ну да, ну да. А... иначе чего посылать тебе такие возможности. Ну.. долго сегодня будет всё, эти сутки у них напряжённые, доставлять будут часов 15. А то и сутки, семь до Порохового погреба, часа три тама, потом часиков 10 до места. Там на месте ждать в вагоне часа два. Потом ещё на земле сидеть, пока они не соберутся. Ну и всё.

- А если я скажу то слово перед самым расстрелом и прогуляю его?
- Нет. Просили передать... Не просили, это я тебе говорю сам... Если бы могли - так и не оказался ты бы тут. Но никак. Никак. Вот - всё что тебе дают. А перед расстрелом Лодзь действовать не будет.
- Значит расстреляют? Точно?
- Точно. Всё. не спрашивал бы таких вопросов - поговорили бы.
И старик исчез.